***

Плохо, горько им жилось, но у них была мать. Молодая вдова – мать из сил выбивалась, питая своих сироток, а у нее было трое. Горемычная то была семья! Но и в этой семье бывали счастливые минуты. Измается, бывало, вдоволь наработавшись, мать, но она приголубит, приласкает своих деток, — и хорошо им. Вот один примостился у ее ног и улыбается ее голубиным речам; другой на коленях у нее, – запрокинул он свою курчавую головку и смотрит умильно в ее глубокие, задумчивые глаза. А третий обвил своими худыми ручонками шею матери и все твердит: «Мама, милая мама»!.. Славно бывало в эти минутки деткам! отдыхала с ними и мать от своих непосильных трудов...

Но совсем вдова выбилась из сил, слегла в постель и... сошла в могилу. Не стало у детей любящей матери и любимой. Помнит сиротка Ваня отчаянные крики старших братишки и сестренки; «умерла родная, голубка наша»... Помнит Ваня, как потом положили их матушку в гроб, как выносили ее из дома, как отпевали в храме, как, наконец, страшно застучали мерзлые комья земли о крышку гроба... Мама, их дорогая мама, была в могиле, сокрылась от них навсегда... Пришли круглые сиротки домой, обнялись все трое, да так и замерли в объятиях... Наконец, опомнились. Вот кто-то из них сказал: «А ведь послезавтра у нас Рождество». — «Да, Рождество», — сказали все грустно. Грустно было сироткам, а прежде, при матушке, они с восторгом по-детски кричали: «Рождество! Рождество»!..

Сдали сироток на руки одному их родственнику, а у того самого была куча ребятишек. И началась сиротская жизнь, жизнь, какую знают только круглые сироты... Родные их, дядя и тетка, не были злыми людьми, но у них самих была нужда: они едва-едва прокармливали свою семью. И сироткам приходилось нередко голодать, потому что голодали и сами приютившие их...

— Эх! доля ты наша горькая! — скажет иной раз дядя, — хоть из кожи вылезь вон, а все ничего не поделаешь! А тут еще навязали этих... — Слышит это Ваня и чует он своим детским сердцем, что дядя вовсе не сердится на них, а так, с горя, говорит такие слова. В ответ на такую думу Вани как бы отвечает тетка. — «Полно, Филиппыч! — скажет она мужу, — грех роптать на свою судьбу, а сирот еще грешней обижать: сиротки — Божьи детки», — и тетка ласково погладит по головке Ваню... Дядя от слов жены повеселеет, возьмет своего меньшего сынишку на руки, подымет его высоко и скажет: «Эх вы — малыши, вырастайте скорей, заживем тогда, Бог даст»...

***

В избе дяди Филиппыча голосили, и было по чем голосить! Пала кормилица — лошадушка, а остаться крестьянину без лошади — «остаться без рук». Убивалась с горя вся семья.

— Бог не оставит нас, Филиппыч! — сказала жена.

— Да как же я теперь без лошадушки-то?

— Станешь в город ходить в поденщики.

— Плохая эта работа!

— Дядя, а я теперь умею корзинки плести: будем продавать, — сказал старший брат Вани.

— Ай да молодец! — сказал дядя и, махнув рукой, вышел из избы.

Стал Филиппыч работать в городе поденно. День работает, а вечером идет домой в свою деревню, которая была всего в трех верстах от города. Весь свой дневной заработок Филиппыч употребляет на хлебушко своим деткам да сироткам. Племянник сдержал слово и продает сплетенные им корзинки в городе. Но заработка дяди и племянника хватало лишь на пропитание, а подходила зима. Тому надо шубенку перешить, этому шапчонку купить, одному — то, другому — это, а всего много надо было. Знает все это Филиппыч, идет он из города и думает: «Зима пришла: надо дровишек запасти, вот лошадушка-то и нужна... Жене вот не в чем и к колодцу за водой сходить: шубенка совсем развалилась. .. Эх, ты нужда»!.. И крепко задумался Филиппыч... А дома его ждала новая беда. От плохого ли корма, от плохой ли защиты, или так уж тому быть, — пала последняя коровенка... Опустил Филиппыч руки...

«Теперь по миру придется пустить малышей», — думает Филиппыч. И действительно, как ни бился Филиппыч, как ни усердствовал племянник в плетении корзин, а пришлось-таки малышей пустить по миру... И снова плакала семья, и горевали отец с матерью! Одели они, как потеплее, своего десятилетнего сынишку — Петю да племянника-сироту — Ваню, перекрестили их да и пустили малышей в город просить у православных «Христа ради» милостыньку.

Подходило Рождество. Филиппыч целую неделю работал в городе, не приходя даже домой. Он хотел побольше заработать к празднику и накупить кое-чего. За день до Рождества Филиппыч со своими весьма дешевыми покупками возвращался домой.

Дома ребятишки ждали батьку с покупками... Но что это за покупки? Если бы увидело их дитя богатых родителей, отвернулось бы оно от них. А эти, беднота-дети, рады были и тем. Вон старший сынишка напяливает на себя весьма поношенный, весь заплатанный тулупчик, который ему повыше колен; вон поменьше сынишка надевает плохую шапчонку, а шапчонка чуть нос ему не закрывает; там девочка примеряет полусапожки, которые годятся на ногу ее матери... Бедны обновки к празднику, также бедны и съестные припасы, но бедняки и тому рады, они благодарили Бога и спокойно уснули.

***

Канун Рождества Христова... Петя и Ваня в городе за милостынькой. Под великие праздники хорошо подают милостыньку. Да, все добрые православные жалеют нищую Христову братию и дают ей, кто что может. Вон в богатой булочной щедро оделяют нищих белым хлебом, там, у подъезда богатого дома, раздают деньги, везде, на всех улицах и углах вы увидите прохожих, торопливо сующих монетки в протянутые руки бедняков... Подавали добрые люди и Пете с Ваней. Петя еще с полдня ушел домой, в свою деревню, с полным мешком подаяний. Ваня припоздал. К вечеру поднялась погода. Ваня поспешил домой; спешит он, а погода все сильней и сильней... Устал Ваня: мешок оттянул плечи, руки затекли и начали остывать; присел Ваня отдохнуть... Стемнело почти... Ваня не боится темноты: не впервой ему! а вот погода совсем разыгралась...

Поднялся Ваня и снова спешит. Спешит бедный иззябший мальчик, а ветер, резкий, холодный ветер, режет ему щечки, валит его с ног. Выбился из сил Ваня, вот-вот упадет. И правда, сильный порыв ветра свалил его с ног. «Замерзну, думает Ваня, а ведь осталось близко, и огоньки было показались».

Попробовал Ваня подняться, чтобы снова спешить, а сил нет. — «Вишь, как спать-то хочется, думает Ваня; а ну-ка усну: погода занесет, замерзну, а завтра Рождество Христово». И снова хочет Ваня подняться, и снова падает. — «Усну, замерзну... Рождество... Петя дома»... — проносятся в голове мальчика несвязные мысли... Вот-вот заснет, заснет и не проснется тогда...

Но вот, к счастью Вани, во всю прыть мчится лихая тройка. Звенят под дугой колокольчики. Ваня чуть-чуть их слышит. Прозвенели колокольчики. — «Должно, уехали», проносится в голове замерзающего мальчика... Но зоркий взгляд кучера-ямщика заметил Ваню. — «Барин! — обращается ямщик к седоку, — там что-то чернелось, как ехали».

— Пошел живей! опоздаем к празднику. — Поспеем, барин: троечка, Бог даст, донесет, а уж дозвольте посмотреть туда: не человек ли это?» — «Ну, смотри, да живо?»... «Так и есть, — послышался из-за бури голос ямщика; мальчонок — нищенка... Бедный... к Рождеству, должно шел». — Барин встрепенулся, «там, дома, дети в тепле, подумалось ему». — «Давай сюда, скорей! — закричал он кучеру, — не спасем ли? Это будет лучший подарок детям на елку»...

Барин завернул в свою теплую шубу мальчугана и крикнул: «Живо! огни видать: должно деревня». — Помчались лошади. А барин трет Ване виски, руки, дышит ему в лицо... Лошади влетели в улицу. — «Стой! в первую избу»... Отворили барину хату, и он занялся замерзшим, у него нашлось вино, и он стал усердно растирать мальчика. Прибег он и к другим средствам, и чрез час Ваня открыл глаза и начал дышать. Пока барин приводил Ваню в чувство, бабы, хлопотавшие тут же, все повторяли: «Да ведь это Ванюша-сиротка! бедный! под Рождество-то! Бог спас»...

Барин узнал, где живет Филиппыч, дядя Вани, и сам повез его туда. Пока Ваню везли на другой конец деревни, он все смотрел вправо от барина, там ему виделась чудная женщина и на руках у нее прекрасный ребенок. — «Как это он, такой маленький, не замерз, думал Ваня: я вот большой, а чуть было не замерз».

Барин сдал Ваню на теплую печь и ужаснулся бедности Филиппыча. Он расспросил Филиппыча про все и сказал: – «Завтра Рождество Христово, прими же Христа ради, милый, вот это», и барин протянул ему сторублевую ассигнацию. Филиппыч повалился было барину в ноги, а барин уже вылетел из избы и мчался он на лихих конях к празднику к своим милым детям, которым он завтра, в день Рождества Христова, расскажет, как спас он от смерти бедного сиротку. «Сегодня, – думал барин, – для меня самый радостный день в моей жизни: Бог дал мне спасти человеческую жизнь»...

В день Рождества Христова Ваня рассказывал, как хороша была барыня и ее прекрасный ребенок. – «Да, ведь, барин был один», – говорили ему. – «Нет, – уверял Ваня: я видел барыню и ребенка». – Потом он задумался и сказал: «А как барыня с ребенком похожи на Божию Матерь с Христом, что у нас в церкви!» – Тогда все поняли, какую Женщину и какого Ребенка видел Ваня...

Филиппыч благодаря помощи барина живет теперь хорошо. Детки его и сиротки подросли и помогают ему. Филиппыч, сберегая понемногу, отложил сто рублей. — «Это сиротские деньги, — говорил он жене, — это им Бог послал, а через них и мне, грешному. Как станут на ноги, так и отдам им эти сто рублей».

– А ты еще вздумал было на судьбу свою роптать, — говорила ему жена.

– Да грешен я в том. И кто знает, что было бы с нами, если бы не сиротка — Ваня»!..

Каждый год, в день Рождества Христова, семья Филиппыча служит молебен о здравии своего благодетеля.

Публикация Марины Ганичевой

" Ты улыбаешься, смотря на то, как дитя хочет стать великаном; осмотрись: не более ли смешон ты, когда недоволен своим состоянием?"

Свт.Филарет, митрополит Московский.
«Женщина... спасется через чадородие, если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием»
(1 Тим. 2, 15).

Следующий рассказ не есть плод досужего вымысла. Все описанное мною
действительно произошло в Киеве лет около тридцати тому назад и до сих пор
свято, до мельчайших подробностей, сохраняется в преданиях того семейства,
о котором пойдет речь. Я, с своей стороны, лишь изменил имена некоторых
действующих лиц этой трогательной истории да придал устному рассказу
письменную форму.
- Гриш, а Гриш! Гляди-ка, поросенок-то... Смеется... Да-а. А во рту-то
у него!.. Смотри, смотри... травка во рту, ей-богу, травка!.. Вот
штука-то!
И двое мальчуганов, стоящих перед огромным, из цельного стекла, окном
гастрономического магазина, принялись неудержимо хохотать, толкая друг
друга в бок локтями, но невольно приплясывая от жестокой стужи. Они уже
более пяти минут торчали перед этой великолепной выставкой, возбуждавшей в
одинаковой степени их умы и желудки. Здесь, освещенные ярким светом
висящих ламп, возвышались целые горы красных крепких яблоков и апельсинов;
стояли правильные пирамиды мандаринов, нежно золотившихся сквозь
окутывающую их папиросную бумагу; протянулись на блюдах, уродливо разинув
рты и выпучив глаза, огромные копченые и маринованные рыбы; ниже,
окруженные гирляндами колбас, красовались сочные разрезанные окорока с
толстым слоем розоватого сала... Бесчисленное множество баночек и
коробочек с солеными, вареными и копчеными закусками довершало эту
эффектную картину, глядя на которую оба мальчика на минуту забыли о
двенадцатиградусном морозе и о важном поручении, возложенном на них
матерью, - поручении, окончившемся так неожиданно и так плачевно.
Старший мальчик первый оторвался от созерцания очаровательного зрелища.
Он дернул брата за рукав и произнес сурово:
- Ну, Володя, идем, идем... Нечего тут...
Одновременно подавив тяжелый вздох (старшему из них было только десять
лет, и к тому же оба с утра ничего не ели, кроме пустых щей) и кинув
последний влюбленно-жадный взгляд на гастрономическую выставку, мальчуганы
торопливо побежали по улице. Иногда сквозь запотевшие окна какого-нибудь
дома они видели елку, которая издали казалась громадной гроздью ярких,
сияющих пятен, иногда они слышали даже звуки веселой польки... Но они
мужественно гнали от себя прочь соблазнительную мысль: остановиться на
несколько секунд и прильнуть глазком к стеклу.
По мере того как шли мальчики, все малолюднее и темнее становились
улицы. Прекрасные магазины, сияющие елки, рысаки, мчавшиеся под своими
синими и красными сетками, визг полозьев, праздничное оживление толпы,
веселый гул окриков и разговоров, разрумяненные морозом смеющиеся лица
нарядных дам - все осталось позади. Потянулись пустыри, кривые, узкие
переулки, мрачные, неосвещенные косогоры... Наконец они достигли
покосившегося ветхого дома, стоявшего особняком; низ его - собственно
подвал - был каменный, а верх - деревянный. Обойдя тесным, обледенелым и
грязным двором, служившим для всех жильцов естественной помойной ямой, они
спустились вниз, в подвал, прошли в темноте общим коридором, отыскали
ощупью свою дверь и отворили ее.
Уже более года жили Мерцаловы в этом подземелье. Оба мальчугана давно
успели привыкнуть и к этим закоптелым, плачущим от сырости стенам, и к
мокрым отрепкам, сушившимся на протянутой через комнату веревке, и к этому
ужасному запаху керосинового чада, детского грязного белья и крыс -
настоящему запаху нищеты. Но сегодня, после всего, что они видели на
улице, после этого праздничного ликования, которое они чувствовали
повсюду, их маленькие детские сердца сжались от острого, недетского
страдания. В углу, на грязной широкой постели, лежала девочка лет семи; ее
лицо горело, дыхание было коротко и затруднительно, широко раскрытые
блестящие глаза смотрели пристально и бесцельно. Рядом с постелью, в
люльке, привешенной к потолку, кричал, морщась, надрываясь и захлебываясь,
грудной ребенок. Высокая, худая женщина, с изможденным, усталым, точно
почерневшим от горя лицом, стояла на коленях около больной девочки,
поправляя ей подушку и в то же время не забывая подталкивать локтем
качающуюся колыбель. Когда мальчики вошли и следом за ними стремительно
ворвались в подвал белые клубы морозного воздуха, женщина обернула назад
свое встревоженное лицо.
- Ну? Что же? - спросила она отрывисто и нетерпеливо.
Мальчики молчали. Только Гриша шумно вытер нос рукавом своего пальто,
переделанного из старого ватного халата.
- Отнесли вы письмо?.. Гриша, я тебя спрашиваю, отдал ты письмо?
- Отдал, - сиплым от мороза голосом ответил Гриша,
- Ну, и что же? Что ты ему сказал?
- Да все, как ты учила. Вот, говорю, от Мерцалова письмо, от вашего
бывшего управляющего. А он нас обругал: "Убирайтесь вы, говорит, отсюда...
Сволочи вы..."
- Да кто же это? Кто же с вами разговаривал?.. Говори толком, Гриша!
- Швейцар разговаривал... Кто же еще? Я ему говорю: "Возьмите,
дяденька, письмо, передайте, а я здесь внизу ответа подожду". А он
говорит: "Как же, говорит, держи карман... Есть тоже у барина время ваши
письма читать..."
- Ну, а ты?
- Я ему все, как ты учила, сказал: "Есть, мол, нечего... Машутка
больна... Помирает..." Говорю: "Как папа место найдет, так отблагодарит
вас, Савелий Петрович, ей-богу, отблагодарит". Ну, а в это время звонок
как зазвонит, как зазвонит, а он нам и говорит: "Убирайтесь скорее отсюда
к черту! Чтобы духу вашего здесь не было!.." А Володьку даже по затылку
ударил.
- А меня он по затылку, - сказал Володя, следивший со вниманием за
рассказом брата, и почесал затылок.
Старший мальчик вдруг принялся озабоченно рыться в глубоких карманах
своего халата. Вытащив наконец оттуда измятый конверт, он положил его на
стол и сказал:
- Вот оно, письмо-то...
Больше мать не расспрашивала. Долгое время в душной, промозглой комнате
слышался только неистовый крик младенца да короткое, частое дыхание
Машутки, больше похожее на беспрерывные однообразные стоны. Вдруг мать
сказала, обернувшись назад:
- Там борщ есть, от обеда остался... Может, поели бы? Только холодный,
- разогреть-то нечем...
В это время в коридоре послышались чьи-то неуверенные шаги и шуршание
руки, отыскивающей в темноте дверь. Мать и оба мальчика - все трое даже
побледнев от напряженного ожидания - обернулись в эту сторону.
Вошел Мерцалов. Он был в летнем пальто, летней войлочной шляпе и без
калош. Его руки взбухли и посинели от мороза, глаза провалились, щеки
облипли вокруг десен, точно у мертвеца. Он не сказал жене ни одного слова,
она ему не задала ни одного вопроса. Они поняли друг друга по тому
отчаянию, которое прочли друг у друга в глазах.
В этот ужасный, роковой год несчастье за несчастьем настойчиво и
безжалостно сыпались на Мерцалова и его семью. Сначала он сам заболел
брюшным тифом, и на его лечение ушли все их скудные сбережения. Потом,
когда он поправился, он узнал, что его место, скромное место управляющего
домом на двадцать пять рублей в месяц, занято уже другим... Началась
отчаянная, судорожная погоня за случайной работой, за перепиской, за
ничтожным местом, залог и перезалог вещей, продажа всякого хозяйственного
тряпья. А тут еще пошли болеть дети. Три месяца тому назад умерла одна
девочка, теперь другая лежит в жару и без сознания. Елизавете Ивановне
приходилось одновременно ухаживать за больной девочкой, кормить грудью
маленького и ходить почти на другой конец города в дом, где она поденно
стирала белье.
Весь сегодняшний день был занят тем, чтобы посредством нечеловеческих
усилий выжать откуда-нибудь хоть несколько копеек на лекарство Машутке. С
этой целью Мерцалов обегал чуть ли не полгорода, клянча и унижаясь
повсюду; Елизавета Ивановна ходила к своей барыне, дети были посланы с
письмом к тому барину, домом которого управлял раньше Мерцалов... Но все
отговаривались или праздничными хлопотами, или неимением денег... Иные,
как, например, швейцар бывшего патрона, просто-напросто гнали просителей с
крыльца.
Минут десять никто не мог произнести ни слова. Вдруг Мерцалов быстро
поднялся с сундука, на котором он до сих пор сидел, и решительным
движением надвинул глубже на лоб свою истрепанную шляпу.
- Куда ты? - тревожно спросила Елизавета Ивановна.
Мерцалов, взявшийся уже за ручку двери, обернулся.
- Все равно, сидением ничего не поможешь, - хрипло ответил он. - Пойду
еще... Хоть милостыню попробую просить.
Выйдя на улицу, он пошел бесцельно вперед. Он ничего не искал, ни на
что не надеялся. Он давно уже пережил то жгучее время бедности, когда
мечтаешь найти на улице бумажник с деньгами или получить внезапно
наследство от неизвестного троюродного дядюшки. Теперь им овладело
неудержимое желание бежать куда попало, бежать без оглядки, чтобы только
не видеть молчаливого отчаяния голодной семьи.
Просить милостыни? Он уже попробовал это средство сегодня два раза. Но
в первый раз какой-то господин в енотовой шубе прочел ему наставление, что
надо работать, а не клянчить, а во второй - его обещали отправить в
полицию.
Незаметно для себя Мерцалов очутился в центре города, у ограды густого
общественного сада. Так как ему пришлось все время идти в гору, то он
запыхался и почувствовал усталость. Машинально он свернул в калитку и,
пройдя длинную аллею лип, занесенных снегом, опустился на низкую садовую
скамейку.
Тут было тихо и торжественно. Деревья, окутанные в свои белые ризы,
дремали в неподвижном величии. Иногда с верхней ветки срывался кусочек
снега, и слышно было, как он шуршал, падая и цепляясь за другие ветви.
Глубокая тишина и великое спокойствие, сторожившие сад, вдруг пробудили в
истерзанной душе Мерцалова нестерпимую жажду такого же спокойствия, такой
же тишины.
"Вот лечь бы и заснуть, - думал он, - и забыть о жене, о голодных
детях, о больной Машутке". Просунув руку под жилет, Мерцалов нащупал
довольно толстую веревку, служившую ему поясом. Мысль о самоубийстве
совершенно ясно встала в его голове. Но он не ужаснулся этой мысли, ни на
мгновение не содрогнулся перед мраком неизвестного.
"Чем погибать медленно, так не лучше ли избрать более краткий путь?" Он
уже хотел встать, чтобы исполнить свое страшное намерение, но в это время
в конце аллеи послышался скрип шагов, отчетливо раздавшийся в морозном
воздухе. Мерцалов с озлоблением обернулся в эту сторону. Кто-то шел по
аллее. Сначала был виден огонек то вспыхивающей, то потухающей сигары.
Потом Мерцалов мало-помалу мог разглядеть старика небольшого роста, в
теплой шапке, меховом пальто и высоких калошах. Поравнявшись со скамейкой,
незнакомец вдруг круто повернул в сторону Мерцалова и, слегка дотрагиваясь
до шапки, спросил:
- Вы позволите здесь присесть?
Мерцалов умышленно резко отвернулся от незнакомца и подвинулся к краю
скамейки. Минут пять прошло в обоюдном молчании, в продолжение которого
незнакомец курил сигару и (Мерцалов это чувствовал) искоса наблюдал за
своим соседом.
- Ночка-то какая славная, - заговорил вдруг незнакомец. - Морозно...
тихо. Что за прелесть - русская зима!
Голос у него был мягкий, ласковый, старческий. Мерцалов молчал, не
оборачиваясь.
- А я вот ребятишкам знакомым подарочки купил, - продолжал незнакомец
(в руках у него было несколько свертков). - Да вот по дороге не утерпел,
сделал круг, чтобы садом пройти: очень уж здесь хорошо.
Мерцалов вообще был кротким и застенчивым человеком, но при последних
словах незнакомца его охватил вдруг прилив отчаянной злобы. Он резким
движением повернулся в сторону старика и закричал, нелепо размахивая
руками и задыхаясь:
- Подарочки!.. Подарочки!.. Знакомым ребятишкам подарочки!.. А я... а у
меня, милостивый государь, в настоящую минуту мои ребятишки с голоду дома
подыхают... Подарочки!.. А у жены молоко пропало, и грудной ребенок целый
день не ел... Подарочки!..
Мерцалов ожидал, что после этих беспорядочных, озлобленных криков
старик поднимется и уйдет, но он ошибся. Старик приблизил к нему свое
умное, серьезное лицо с седыми баками и сказал дружелюбно, но серьезным
тоном:
- Подождите... не волнуйтесь! Расскажите мне все по порядку и как можно
короче. Может быть, вместе мы придумаем что-нибудь для вас.
В необыкновенном лице незнакомца было что-то до того спокойное и
внушающее доверие, что Мерцалов тотчас же без малейшей утайки, но страшно
волнуясь и спеша, передал свою историю. Он рассказал о своей болезни, о
потере места, о смерти ребенка, обо всех своих несчастиях, вплоть до
нынешнего дня. Незнакомец слушал, не перебивая его ни словом, и только все
пытливее и пристальнее заглядывал в его глаза, точно желая проникнуть в
самую глубь этой наболевшей, возмущенной души. Вдруг он быстрым, совсем
юношеским движением вскочил с своего места и схватил Мерцалова за руку.
Мерцалов невольно тоже встал.
- Едемте! - сказал незнакомец, увлекая за руку Мерцалова. - Едемте
скорее!.. Счастье ваше, что вы встретились с врачом. Я, конечно, ни за что
не могу ручаться, но... поедемте!
Минут через десять Мерцалов и доктор уже входили в подвал. Елизавета
Ивановна лежала на постели рядом со своей больной дочерью, зарывшись лицом
в грязные, замаслившиеся подушки. Мальчишки хлебали борщ, сидя на тех же
местах. Испуганные долгим отсутствием отца и неподвижностью матери, они
плакали, размазывая слезы по лицу грязными кулаками и обильно проливая их
в закопченный чугунок. Войдя в комнату, доктор скинул с себя пальто и,
оставшись в старомодном, довольно поношенном сюртуке, подошел к Елизавете
Ивановне. Она даже не подняла головы при его приближении.
- Ну, полно, полно, голубушка, - заговорил доктор, ласково погладив
женщину по спине. - Вставайте-ка! Покажите мне вашу больную.
И точно так же, как недавно в саду, что-то ласковое и убедительное,
звучавшее в его голосе, заставило Елизавету Ивановну мигом подняться с
постели и беспрекословно исполнить все, что говорил доктор. Через две
минуты Гришка уже растапливал печку дровами, за которыми чудесный доктор
послал к соседям, Володя раздувал изо всех сил самовар, Елизавета Ивановна
обворачивала Машутку согревающим компрессом... Немного погодя явился и
Мерцалов. На три рубля, полученные от доктора, он успел купить за это
время чаю, сахару, булок и достать в ближайшем трактире горячей пищи.
Доктор сидел за столом и что-то писал на клочке бумажки, который он вырвал
из записной книжки. Окончив это занятие и изобразив внизу какой-то
своеобразный крючок вместо подписи, он встал, прикрыл написанное чайным
блюдечком и сказал:
- Вот с этой бумажкой вы пойдете в аптеку... давайте через два часа по
чайной ложке. Это вызовет у малютки отхаркивание... Продолжайте
согревающий компресс... Кроме того, хотя бы вашей дочери и сделалось
лучше, во всяком случае пригласите завтра доктора Афросимова. Это дельный
врач и хороший человек. Я его сейчас же предупрежу. Затем прощайте,
господа! Дай бог, чтобы наступающий год немного снисходительнее отнесся к
вам, чем этот, а главное - не падайте никогда духом.
Пожав руки Мерцалову и Елизавете Ивановне, все еще не оправившимся от
изумления, и потрепав мимоходом по щеке разинувшего рот Володю, доктор
быстро всунул свои ноги в глубокие калоши и надел пальто. Мерцалов
опомнился только тогда, когда доктор уже был в коридоре, и кинулся вслед
за ним.
Так как в темноте нельзя было ничего разобрать, то Мерцалов закричал
наугад:
- Доктор! Доктор, постойте!.. Скажите мне ваше имя, доктор! Пусть хоть
мои дети будут за вас молиться!
И он водил в воздухе руками, чтобы поймать невидимого доктора. Но в это
время в другом конце коридора спокойный старческий голос произнес:
- Э! Вот еще пустяки выдумали!.. Возвращайтесь-ка домой скорей!
Когда он возвратился, его ожидал сюрприз: под чайным блюдцем вместе с
рецептом чудесного доктора лежало несколько крупных кредитных билетов...
В тот же вечер Мерцалов узнал и фамилию своего неожиданного
благодетеля. На аптечном ярлыке, прикрепленном к пузырьку с лекарством,
четкою рукою аптекаря было написано: "По рецепту профессора Пирогова".
Я слышал этот рассказ, и неоднократно, из уст самого Григория
Емельяновича Мерцалова - того самого Гришки, который в описанный мною
сочельник проливал слезы в закоптелый чугунок с пустым борщом. Теперь он
занимает довольно крупный, ответственный пост в одном из банков, слывя
образцом честности и отзывчивости на нужды бедности. И каждый раз,
заканчивая свое повествование о чудесном докторе, он прибавляет голосом,
дрожащим от скрываемых слез:
- С этих пор точно благодетельный ангел снизошел в нашу семью. Все
переменилось. В начале января отец отыскал место, Машутка встала на ноги,
меня с братом удалось пристроить в гимназию на казенный счет. Просто чудо
совершил этот святой человек. А мы нашего чудесного доктора только раз
видели с тех пор - это когда его перевозили мертвого в его собственное
имение Вишню. Да и то не его видели, потому что то великое, мощное и
святое, что жило и горело в чудесном докторе при его жизни, угасло
невозвратимо.

1897

" Ты улыбаешься, смотря на то, как дитя хочет стать великаном; осмотрись: не более ли смешон ты, когда недоволен своим состоянием?"

Свт.Филарет, митрополит Московский.
«Женщина... спасется через чадородие, если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием»
(1 Тим. 2, 15).

Это было за четыре дня до Рождества. Дух сезона овладел, наконец, и мной. Собравшись с силами, я вышел из дома, полный решимости обеспечить подарками всех своих бесчисленных родных и друзей.
А сделать это было вовсе непросто. Начать с того, что я долго не мог найти место, куда поставить машину. Стоянки были забиты до отказа, ведь весь Нью-Йорк вместе со мной вышел на охоту за рождественскими сюрпризами.
Внутри магазина было еще хуже. Толпы людей носились по всем этажам, как сумасшедшие, тележки, набитые блестящими коробками и пакетами, ежеминутно грозили сбить меня с ног.
Прошел час, другой. Мои ноги болели почти так же сильно, как и моя голова. Я вспоминал тех, для кого стараюсь, и размышлял: что будут делать они потом со всеми этими грудами ненужных вещей? ради чего я здесь мучаюсь?
— Увы, — вздохнул я, представив, как обидятся те, кого я обойду вниманием, — деваться решительно некуда.
Когда подходил к кассе, корзинка моя была полна уже доверху.
Впереди, в очереди, стояли человек двадцать, среди них мальчик в изодранных кроссовках и потрепанной куртке. В руке он держал несколько помятых долларов.
Рядом с ним была девочка, надо полагать, сестра, кудри которой явно нуждались в услугах парикмахера. Копна волос была такой спутанной, что никакая расческа была бы не в состоянии с ней справиться. Одета девочка была не лучше брата.
Тем не менее, она была почти счастлива, напевая что-то, ужасно фальшивя, под стереомузыку, звучащую в магазине. В руках девочка держала очень бережно, как величайшее сокровище, пару золотистых туфель. Когда дети приблизи-лись к кассе, там что-то зазвенело, застучало:
— С вас шесть девяносто, — сказала дама-кассир.
Мальчик встревожился, растерянно положил на тарелку свои мятые деньги и, волнуясь, произнес:
— Здесь три двенадцать. Можно, остальное мы принесем после Рождества?
— Нет, — сухо прозвучало в ответ, — магазин в долг не торгует.
Девочка, прижимая туфли к себе, заплакала, потом зая-вила:
— Но ведь Спасителю угодно, чтобы мы купили эти туфли.
— Не реви, — коротко бросил ей брат. Его губы были плотно сжаты, а глаза горели. — Пойдем отсюда.
Тут я не выдержал и положил на стойку кассы три недостающих доллара. Дети так долго стояли в очереди, и, в конце концов, ведь Рождество на носу — пусть веселятся.
Ребята замерли, не веря своему счастью. Кассирша про-била чек. Я расплатился за свои покупки и, чтобы вернуть детей к жизни, спросил с улыбкой:
— Почему вы думаете, что Иисусу нужны эти туфельки?
Ответил мальчик:
— Наша мама больна. Говорят, что скоро она попадет на небо. А учитель в воскресной школе сказал, что там, на небе, все солнечное, золотое. Так пусть и мама тоже будет краси-вой, когда встретится со Спасителем...
Я стоял, забыв о своей корзине, набитой бессмысленными дарами. Молчал и, чтобы не заплакать, старался не смотреть на золотые туфельки, которые девочка все так же крепко прижимала к груди.
Наконец тихо произнес:
— Да, она будет красивой.
Джон КЭРИ (перевод с англ.)

А знаете дети, почему принято на Рождество украшать елку? Возможно это потому, что елка очень проста, а ее зеленые иголки всегда полны жизни. Для нее не существует перемен времен года, она всегда – в лютый мороз и жаркий зной – неизменно одна и та же. Вот, что поведала одна легенда об этом простом деревце.
Когда родился Младенец Христос, и Дева Мария, спеленавши, положила Его в простые ясли на сено, слетели с неба ангелы, чтобы посмотреть на Него. Увидевши, как проста и убога пещера и ясли, они тихонько шептали друг другу:
- Он спит в пещере в простых яслях? Нет, так нельзя! Нужно украсить пещеру: пусть она будет как можно краси-вее и наряднее, - ведь в ней спит Сам Христос!
Вот один ангел полетел искать, чем бы украсить пещеру, на юг. На юге всегда тепло, и всегда цветут цветы. Ангел набрал много алых, как кровь, роз, белых, как снег, лилий, веселых гиацинтов, азалий, набрал нежных мимоз, магно-лий, камелий, сорвал и несколько крупных желтых лотосов… И все эти цветы принес в пещеру.
Другой ангел полетел на север. Но там как раз в это время была зима. Поля и леса были устланы тяжелым покровом снега. И ангел, не найдя никаких цветов, хотел лететь назад. Вдруг он увидел зеленевшую среди белого снега елку, задумался и прошептал:
-Пожалуй ничего, что это деревцо такое простенькое. Пусть и оно, единственное из всех растений севера, посмотрит на маленького Христа.
И он унес с собой скромную северную елочку. Как красиво и нарядно стало в пещере, когда стены, пол и ясли украсились цветами! Цветы с любопытством заглядывали в ясли, где спал Христос, и шептали друг другу:
:- Тс-с!.. Тише! Он заснул!
Маленькая елочка увидела такие прекрасные цветы в первый раз и опечалилась.
-Зачем я такая некрасивая и простенькая, - сказала она с грустью. – Как счастливы должны быть эти чудные цветы! А мне нечем и самой обрядиться в такой праздник, нечем и пещеру украсить…
И она горько заплакала.
Дева Мария увидев плачущую елочку, подумала:
- Надо, чтобы все радовались в этот день, нельзя, чтобы елочка грустила.
Она ласково улыбнулась. И тогда произошло чуда: тихо с неба спустилась яркая звездочка и украсила собой вершину елки. А за нею сошли и другие и разукрасили остальные ветки.
Как вдруг светло и весело стало в пещере!
Проснулся от яркого света Младенец Христос, и, улыбаясь, потянулся к сверкающей огоньками елке.
А цветы с удивлением смотрели на нее и перешептыва-лись друг с другом:
- Ах, какая же она стала хорошенькая! Не правда ли, она красивее нас всех?
И елочка чувствовала себя вполне счастливою.